Астрономия и телескопы
Главная КНИГИ Статьи ГОСТЕВАЯ КНИГА ССЫЛКИ НОВОСТИ Копии старинных атласов Астроюмор
Система авторегистрации в каталогах, статьи про раскрутку сайтов, web дизайн, flash, photoshop, хостинг, рассылки; форум, баннерная сеть, каталог сайтов, услуги продвижения и рекламы сайтов ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА V.




Эпоха обновления. — Коперник: De revolutionibus orbium coelestium. Statu quo. Опыты, Монтеня. — Джордано Бруно: О вселенной и о безконечном множестве миров. — Последние из противников. — Защитники. — Галилей. — Кеплер: Путешествие на Луну. — Философы. — Астрологи. — Алхимики.

(1543-1634).


Теория вращательнаго движения Земли вокруг своей оси и поступательнаго вокруг Солнца — истина древняя, эпоху возникновения которой определить нельзя. Она занимала уже Архимеда, Аристотеля и Платона. Сенека, Цицерон и в особенности Плутарх говорят о ней, как мы видели это, в очень определенных выражениях. Но противореча, повидимому, свидетельству чувств — что-бы ни говорил Вольтер — она допускалась с трудом и честь утверждения ея в новейших временах всецело принадлежит Копернику *).

Но истина эта представлялась Копернику истиною чисто-физическою. Он не только не старался изследовать кругозоры, открываемые ею для философии, но даже не внес ее в область механики и не устранил те из затруднений, которыя препятствовали ея допущению. К числу таких препятствий относятся понятия о центробежной силе под экватором **), понятия, остановившия Птолемея в его изысканиях и на которыя ссылались все богословы до рождения науки о небесной механике.

*) Родился в 1473, умер в 1543.

**) Действию центробежной силы приписывали гораздо больше значения, чем оно имеет его действительно, чтó охлаждало самых ревностных защитников новой системы. Мы знаем (первая часть, глава XIII), что вследствие центробежной силы, все тела утрачивают под экватором только 289-ю часть своего веса; но в то время полагали, что никакое тело не могло-бы оставаться на поверхности Земли, точно так, как муха не продержалась-бы на поверхности вертящагося волчка.“ Очень может быть, что вследствие замечания этого сам Птолемей предпочел движению Земли ея неподвижность. „Если-бы, говорил он. — Земля в двадцать четыре часа обращалась вокруг своей оси, то каждая точка ея поверхности обладала-бы страшною скоростью, а возникающая при этом сила вержения поколебала-бы в основаниях прочнейшия здания наши и разметала в воздухе их обломки.“ От подобнаго рода заблуждений стали освобождаться только в эпоху изобретения первых зрительных труб, при помощи которых были открыты планеты, бóльшия, чем Земля и вращавшияся еще с бóльшею скоростью.

Не обращая внимания на противоречия, могущия возникнуть между его мыслями и определениями Церкви, Коперник предугадывал однакож кое-какия затруднения и, быть может, этому обстоятельству следует приписать двадцатисемилетнее молчание, которое он хранил до появления в свет его книги. Впрочем, Коперник не был честолюбив: покой и неизвестность уединения больше почестей приходились ему по сердцу. Его каноникат был скорее синекурою, чем должностию, требовавшею больших занятий и Коперник проводил жизнь между уединенным изучением астрономии и безвозмездною медицинскою практикою. Он открыл свою теорию только небольшому кружку избранных учеников, к числу которых принадлежали Кеплер и его учитель, Местлин. Опасаясь последствий слишком смелаго и внезапнаго посвящения в таинства науки, он распространял свои идеи с бóльшею осторожностью, чем энтузиазмом, с бóльшим постоянством, чем рвением, не думая, чтобы научныя убеждения требовали от нас подвигов мученичества и предпочитая молчание возможности подвергнуться порицанию и обвинению в реформаторских поползновениях. В астрономии он поступал точно так, как и в медицине и не отказывал ни в обществе своем, ни в беседах своих немногим ученикам, являвшимся к нему за советами. Но в отношении людей, довольствовавшихся авторитетом одного лица, полагавших, что природа известна им и, из опасения сделаться более учеными, „чем следовало-бы,“ не осмеливавшихся приподнять завесу, скрывающую природу от взоров наших, — Коперник, по словам Бертрана, никогда не выказывал особого желания возвысить их помыслы и просветить их добровольно закрытые глаза. Не следует забывать, что в качестве каноника он был обязан повиноваться старшим, а это всегда стесняет несколько свободу мысли *).

*) См. Journal des Savants. fevr.1864

Однакож Коперник не скрывал от себя богословское значение идеи, которой новешим представителем он являлся и наперекор тому, чтó предисловие к его книге, написанное не им, а Оссиандером, могло внушить некоторым комментаторам, он старался представить свою теорию с чисто-математической точки зрения. „Я посвящая книгу мою вашему Святейшеству“, говорит он в предисловии, обращаясь к папе Павлу III, — „чтобы люди ученые, равно как и несведущие видели, что я не уклоняюсь от суда и критики. Если-бы кто-либо из людей легкомысленных и невежественных захотел выставит против меня некоторыя места св.Писания, превратно истолкованные, то я с презрением отнесусь к их дерзким нападкам:

истины математическия должны быть обсуждаемы только математиками“. Слова эти не помешали однакож Копернику лишить Землю той исключительной роли, которую она играла во вселенной и низвести ее на степень обыкновенных, вращающихся вокруг Солнца планет, причем он доказывал, что все планеты сходны между собою в отношении их формы, законов, которым оне подчинены и общаго их предназначения в области Солнца. С этого времени, вид вселенной вполне изменился. „Итак, говорит вышеприведенный математик, — тайны предвечной Мудрости следует искать или выше, за пределами нашей Земли, или смиренно отказаться от их познания. Но на счет столь щекотливых вопросов фрауэнбургский каноник высказываться не мог“.

Страшась последствий подобнаго переворота, богословы проповедывали древнюю систему мира и папская цензура не замедлила осудить „все книги, утверждающие движение Земли“. Ученые иезуиты порою находились в очень затруднительном положении; но известно, что в силу своих Monita secreta им не трудно ладить с совестью. Так, два столетия по смерти Коперника, о. Боскович, определив орбиту одной кометы по законам истинной системы мира, в извинение своего проступка приводить следующее странное оправдание: „Исполненный уважения в св. Писанию и к постановлениям святой Инквизиции, я считаю Землю неподвижною... Во всяком случае, я действовал так, как будто она движется“. Паскаль был откровеннее, сказав: „Никакие декреты Рима не докажут, что Земля неподвижна и все люди, сколько ни есть их на свете, не воспрепятствуют ни движению Земли, ни их собственному с нею движению“.

Книга De revolutionibus orbium coelestium. была напечатана только вследствие настоятельных требований друзей астронома, в особенности-же по просьбам Гизиуса, епископа Кульмскаго и кардинала Шомберга. Втечении тридцати лет она лежала в портфеле Коперника, которому не было суждено ни насладиться своею славою, ни страдать от преследований, неминуемо постигших бы автора столь замечательного произведения. В 1543 роду книга была отпечатана и первый экземпляр ея поднесен Копернику, в то время, когда великий мыслитель находился уже вне области человеческих дрязгов: разбитый параличем, он с трудом прикоснулся немощною рукою к произведению своему, увидев его только сквозь мрачные покровы смерти.

Если мы ставим статую Копернику в пантеоне нашем, то в свидетельство его славы и как человеку, положившему основы истинной системы мира, а не как последователю нашего учения.

В то время, как избранные умы старались изследовать законы природы, толпа писателей-астрологов и романистов продолжала издавать свои чисто-фантастическия произведения. Прежде чем отправимся дальше, упомянем о произведении, в своем роде типическом, именно о книге Дони: I mondi celesti, terrestri e inferni, в которой самыя широкия воззрения перемешаны с вздорными или ничего незначущими мыслями, Les Mondes célestes, terrestres et infernaux, le Monde petit, grand, imaginé meslé,risible, des sages et fous et le très-grand; l'enfer des piètres docteurs, des poёtes, des malmariez etc. на несколько мгновений должна явиться здесь в качестве представительницы своего литературнаго семейства. Мы ограничимся теориею микрокосма, Μιχσοχσμος.

„Знайте, что части человеческаго тела созданы и устроены согласно с устройством и расположением мира. Представьте себе человека какой угодно величины: подобно сферам, его голова кругла и вознесена над телом, как небеса вознесены в горние пределы, одни из которых видимы, а другия нет. Луну и Солнце можно уподобить двум глазам; Сатурна и Юпитера — двум ноздрям, Меркурия и Марса — ушам, Венеру — рту. Планеты эти освещают мир и управляют им, подобно тому, как семь членов украшают тело человеческое и сообщают ему полнейшее совершенство. Небо, усеянное бесчисленным множеством звезд, может быть сравнено с волосами, которым нет числа. Хрустальное, невидимое для нас небо можно сравнить с здравым разсудком, заключающимся в лобной части головы; Эмпирей, котораго мы не видим, уподобим воображению, создающему дивные образы. Спустившись ниже, мы увидим огненную сферу, т. е. желудок, где действует теплота и совершается процесс пищеварения. За областью огня вы увидите сферу воздуха, в которой зараждаются дожди, снег и град. Взгляните на сердце человека; но ничего не найдете вы в нем, кроме гнусной скупости, человекоубийственных помыслов, кощунства и проч. (По-видимому, автор не из числа оптимистов). Наконец Земля и Вода, где происходят зарождение и смерть, подобны нашему телу, в котором совершаются такия-же действия. Тело наше поддерживается и движется при помощи двух опор: дело поистине удивительное, так как животныя с трудом могут стоять на четырех ногах. Итак, Земля чудесным образом поддерживается волею Господа“.

Втечение долгаго еще времени большая часть ученых довольствовались такого рода соображениями, нисколько не заботясь о несостоятельности и ничтожности своих умозаключений. Научный и философский переворот, произведенный творцем истинной системы мира, не мог совершиться с быстротою и блеском переворотов чисто-внешних; долго еще теорию Коперника считали гипотезою и Птолемей царил в школах и в среде перипатетиков новейших времен. Семнадцать лет после появления книги Derevolutionibus, человек, прозванный португальским Гомером, слогом Данте воспевал движение миров вокруг Земли, как центра.

Красноречиво описывая в „Луизиаде“ древнюю систему вселенной, Камоэнс не делает однакож ни малейшаго намека на жизнь миров и придерживается теории Птоломея. Эмпирей есть обитель святых угодников. Первый Двигатель вращением своим приводит в движение все сферы небесныя, которыя лишены однакож обитателей. В X песне поэт ясно говорит: „Среди этих сфер Бог поместил обитель людей, Землю, окруженную огнем, воздухом, ветрами и стужею.“

Десять лет спустя, в 1580 году, человек, девизом котораго были весы, с надписью „Que sais je?,“ скептически отнесся к системе Коперника, как вообще ко всякой философской системе. „Небо и звезды двигались в течении трех тысяч лет,“ говорит Монтень; — покрайней мере все так полагали, пока Клеант Самиенский или, по Феофрасту,Никита Сиракузский не вздумали утверждать, будто Земля вращается вокруг своей оси по наклонному поясу зодиака. Коперник, в наше время установивший эту систему, с величайшей точностию применяет ее ко всем астрономическим соображениям. Что можно вывести из этого, кроме сомнения в истинности как первой, так и второй систем? И кто может поручиться, что через тысячу лет обе эти гипотезы не будут опровергнуты третью?“ (в том же году Тихо Браге, не выждав тысячу лет оправдал предположения Монтеня).

Хотя автор „Опытов“ во многом сомневается, однакож он допускает идею множественности миров, сперва самым положительным образом утверждает ее и затем приступает к разсмотрению условий обитаемости миров и безконечнаго разнообразия живых тварей. „Нигде, говорит он, — разсудок не находит для себя столько прочных основ, как в идее существования многих миров. Но если — как полагали Демокрит, Эпикур и почти все философы — существуют многие миры, то можем-ли мы определить, насколько начала и строение нашего мира свойственны другим мирам? Быть может, у их обитателей совсем другия лица и другое развитие. Эпикур считает их или подобными, или неподобными нам. На пространстве десяти лье мы замечаем на нашей Земле безконечное разнообразие и различия; в новой части открытаго нашими предками света нет ни хлебных злаков, ни виноградных лоз, ни животных: все там другое...“ Затем Монтень переходит к басням Геродота и Плиния относительно различных пород людей: „Существуют помесныя, сомнительныя формы, занимающия середину между породами человеческою и звериною; есть страны, где родятся безголовые люди, с глазами и ртом на груди. Обитатели некоторых стран все без исключения гермафродиты; иные ходят на четырех ногах, иные имеют только по одному глазу и головы их скорее похожи на собачьи, чем на человечьи; у иных нижняя часть тела рыбья и живут они в воде; женщины родят пяти лет и умирают восьми; у иных голова и кожа на голове так тверды, что железо отскакивает от них; в некоторых странах у мужчин не ростет борода и проч.“ И все это приводится с подробностями, напоминающими век Раблэ. Мы уже воздали должное подобным басням.

Родился в 1533, умерь в 1592 году.????

„Но сколько есть известных нам предметов, подрывающих значение прекрасных правил, которыя мы установили и предписали природе! Мы даже самого Бога хотим подчинить им! Сколько есть таких вещей, которыя мы считаем нелепыми и противными природе! И каждый народ, каждый человек поступает в этом отношении согласно со своим невежеством. Сколько насчитывается у нас таинственных свойств и сущностей: Действовать сообразно с природою, по нашим понятиям, значит: действовать сообразно с нашим разумением насколько хватает последняго и насколько позволяет наше зрение. Все выходящее из круга наших понятий — чудовищно и нелепо.

Никогда Монтень не высказывал мыслей более правильных, чем вышеприведенныя, особенно по применению их к столь существенно разнообразной природе миров, чуждых нашему миру. Не менее удачно Монтень говорит дальше: „Я не нахожу хорошим ограничивать всемогущество Бога законами нашего слова; следовало-бы с большим уважением и благоговением выражать суждения подобнаго рода. Наш язык, как и все, имеет свои недостатки и слабыя стороны и грамматики всегда были причиною бóльшей части мирских смут. Возьмем, например, фразу, которая логически представляется чрезвычайно ясною. Если вы скажете: „хорошая погода“ и если это правда, то вот самая точная форма выражения. Однакож, она обманет вас в следующем примере: если вы скажете: „я лгу,“ говоря однакож истинную правду, то вот вы и солгали. Последнее предложение столь-же убедительно, как и предыдущее, однакож вы попали в просак.“

Остроумно доказав, что язык наш недостаточен для выражения всего возможнаго, наш скептик презабавно подшучивает над людьми, допускающими существование одного только мира и применяет к ним монолог цыпленка. Этим мы закончим беседу нашу с благодушным стариком-разсказчиком. „И почему, говорит он, — цыпленок не мог-бы сказать: „Все части природы сводятся ко мне: Земля служит мне для того, чтобы я ходил по ней; Солнце освещает меня; звезды производят на меня свои дествия; ветры полезны мне для такой-то цели, воды — для другой; свод неба ни на что не взирает с таким удовольствием, как на меня; я любимец природы! Разве человек не кормит меня, не заботится о моем помещении, не служит мне? Для меня он сеет, для меня мелет он зерно, если-же порою он съедает меня, то таким-же точно образом поступает он и в отношении своих ближних; с своей стороны я произвожу червей, которые будут причиною его смерти и съедят его.“ Таким-же, если не большим еще правом пользуется и журавль, носящийся свободным полетом и обладающий высокою и прекрасною областью воздуха. Итак, все создано для нас, весь мир — наш; свет Солнца и грохот грома, Творец и творение — все наше: это точка и цель, к которым стремится все сущее. Загляните в летописи, веденныя философиею втечении двух тысяч лет: боги действовали и говорили только для человека и философия не определяла им ни другаго дела, ни другаго назначения“ *).

*)Essais, liv. II. chap. XII.

В то время, как Монтень занимался изследованием области философии, другой философ возводил природе здание, увенчанное и освященное впоследствии веками.

Джордано Бруно. Dell infinito, Universo e Mondi.

В числе замечательных произведений, трактующих о множественности миров, сочинения Бруно *) должны занять первое место не только вследствие сочувствия, возбуждаемаго ими к этому великому мученику-философу, но и вследствие действительнаго и несомненнаго достоинства проповедуемых ими теорий. Знаменитый уроженец Нолы принадлежит к числу величайших и, вместе с тем, незабвеннейших личностей эпохи возрождения и за произведениями его на веки останется слава провозглашения свободы мысли.

Не разделяя во всем его пантеистических воззрений и не соглашаясь с его системою одухотворенной природы, мы видим в произведениях Джордано основныя положения опытной философии, которой следовал Галилей и которой впоследствии он явился столь знаменитым представителем. Бруно, как и каждый из нас, не свободен от заблуждений, неразлучных с темною эпохою наук. Постараемся однакож разсеять мрак этот с тем, чтобы герой наш явился во всем блеске своем.

Джордано Бруно проповедует безконечность пространства и миров. На две книги: Dell' Infinito, Universo e Mondi и Della Causa, Principio et Uno, он смотрит, как на основы своей системы (i fondamenti de l'intiero edifizio de la nostra filozofia). Последнее произведение несколькими годами предшествовало первому; первое из них имело предметом идею единства в безконечном, а второе — многоразличия.

В первой-же беседе мы замечаем, что Бруно желает согласить ноланскую доктрину с новою системою мира. „Если Земля не неподвижна в средоточии мира, говорит Бруно, — то вселенная не имеет ни центра, ни пределов; следовательно, безконечность является уже осуществившеюся как в видимой природе, так и в беспредельности небесных пространств, причем неопределенная совокупность тварей образует собою безконечное единство, поддерживаемое и образуемое первичным единством, причиною причин.“

Первичное единство — это аттрибут Всемирнаго Духа, который не есть бытие определенное, но может быть уподоблен голосу, наполняющему собою, не умаляясь от этого, пространство, в котором он раздается. Дух этот есть источник жизни миров. Религия ставит Бога вне мира, но философия усматривает Его в формах и в бытии вселенной. Бытие первичной Сущности не может быть познано чувствами и только духовное око усматривает необходимость и, вместе с тем, проявление первичной причины.

Из этих строк достаточно выясняется, что Бруно такой-же пантеист, как и Спиноза.

Вселенная едина, безконечна и недеятельна. Существует одно только абсолютное бытие, одна только реальность, одна деятельность. Форма или дух — это одно и тоже. Одно бытие, одна жизнь. Гармония вселенной — гармония вечная, потому что она едина. Бог един во всем; чрез Него все едино. Безпрестанно видоизменяясь, особо воспринимают не другое бытие, а только другую форму существования. Безконечное множество существ содержится во вселенной, не как в вместилище; оно подобно жилам, разносящим жизнь по организму. Все проникнуто духом.

Главный предмет „Размышлений“ (Contemplalions) Бруно, во втором трактате его о „Безконечности вселенной,“ есть излюбленная гипотеза о безконечном множестве миров, в доказательство чего главнейшим образом он приводит несовершенство наших чувств и силу разсудка.

Бытие и сущность не могут быть познаны нашими чувствами, так как чувствам доступны только видимыя явления и отношения. Разум возвышается до понятия безконечнаго и убеждает нас, что мир ничем не определяется и не ограничивается, ни даже самым воображением, которое стремится положить ему пределы и завершить его. Ограничивать вселенную — это значило-бы ограничивать Творца; Бог необходимо безконечен во всех действиях своих.

Только на словах можно отрицать безконечность пространства, только на словах и отрицают ее люди упрямые, утверждающее, что пустота немыслима... Если существование обитаемаго нами мира является необходимым, то не менее необходимо существование других миров. бесконечнаго множества миров. Мир наш, который кажется нам огромным, не составляет ни известной части, ни целаго по отношению к безконечному и не может быть объектом безконечной деятельности. Безконечный деятель являлся-бы несовершенным, если-бы деятельность его не соразмерялась с его могуществом. Разум и деятельность Бога необходимо требуют верования в безконечность вселенной.

Ничто не может быть недостойнее философа, как наделять небесныя сферы особыми формами и допускать существование различных небес. Существует одно только небо, т. е. мировое пространство, в котором носится безконечное число миров. Если хотите, наша Земля имеет свое собственное небо, т. е. небесный свод, атмосферу, среди которых она движется; другие безчисленные миры также имеют свои небеса, но эти отдельныя небеса составляют одно небо, звездный океан. Небесныя тела безконечно следуют одно за другим в громадных пространствах и замыкают всю совокупность миров, все многоразличие их обитателей.

Какого рода различие с таким упорством стараются проводить между Землею и Венерою, между Землею и Сатурном, между Землею и Луною? Разве все планеты не стоят на одной и той-же ступени под могучею властью солнца? Разве миры, имеющие одинаковое предназначение, не сходны между собою? И какое различие может существовать в безконечном пространстве между Солнцем и светилами? Разве сама природа не открывает нам множество Солнц и миров в безпредельных областях пространства? Вселенная — это огромное органическое тело; миры — это его составныя части, Бог — его жизнь. Безконечная вселенная — это безконечная форма, если можно так выразиться, безконечной мысли. Истина эта представляется уму нашему в неотъемлемом от нея свете.

Люди, таким образом взирающие на мироздание, не должны опасаться никаких треволнений. Для них ясна история самой природы, история, начертанная в нас для того, чтобы мы следовали божественным законам, отпечатленным в сердцах наших. Столь возвышенныя воззрения заставят нас с презрением отнестись к недостойным помыслам.

Небо повсюду: в нас самих и вокруг нас; мы не восходим и не нисходим в небеса и, подобно другим светилам, неуклонно и свободно носимся среди принадлежащаго нам пространства и в областях, в состав которых мы входим, как часть. Смерть не открывает пред нами мрачных горизонтов; страшное слово это не существует. По сущности своей ничто не погибает, но все видоизменяется и протекает безконечныя пространства.

Итак, идея множественности миров, казавшаяся перипатетикам неясною, не только возможна, но и необходима; она является непреоборимым действием безконечной причины. В дивной и изумительной картине мироздания она представляет нам совершенство и образ Того, который не может быть ни понят, ни сознан; выясняет нам величие Бога и господство Его над миром; укрепляет и утешает душу человека.

В своей латинской поэме: De Immenso et Innumerabilibus, seu de Universo et Mundis, , Бруно, быть может, еще с большим красноречием высказывает убеждения свои относительно существования многих миров. Вот вкратце его мысли: Земной, обитаемый нами шар, есть планета, следовательно сам по себе он не составляет вселенной. На всех планетах, как и на нашей Земле, существуют растения, различныя животныя и существа, которыя, подобно нам, одарены разсудком и волею. Солнце, вокруг котораго вращается Земля, не есть единственное Солнце: существует множество других Солнц. Безконечное множество звезд и небесных тел составляет безконечную вселенную. Безконечность повсюду: вне ея не существует ничего. Бог есть животворящая мысль этой безконечности.

В числе прекрасных страниц этой поэмы, следующая страница достойна нашего глубочайшаго уважения:

„Всякая тварь, вследствие природы своей, стремится к источнику своего бытия. Человек стремится к совершенству умственному и нравственному.....Если человеку суждено познать вселенную, то пусть устремит он взоры свои и помыслы к окружающему его небу и к носящимся над ним мирам. Это картина, это зеркало, в котором он может созерцать и читать формы и законы верховнаго Блага, план и устройство совершеннейшей системы. Там услышит он невыразимую гармонию, оттуда он вознесется на вершины, с которых открываются все роды человеческие, все века мира... Не следует опасаться, что вследствие таких стремлений и такой жажды безконечнаго мы сделаемся равнодушны к настоящей жизни и к делам мирским. Как-бы высоко ни возносился дух наш, но доколе связан он с телом, до тех пор материя содержит его в его настоящем положении. Нет! Это пустое сомнение не должно препятствовать нам благоговеть пред величием Бога, пред великолепною обителью Всемогущаго. Изучать возвышенный строй миров и существ, одним хором прославляющих величие Господа — это достойнейшее из действий нашего ума. Убеждение в существовании Господа, содержащаго все в таком порядке, наполняет радостью душу мудраго и позволяет ему с презрением смотреть на смерть, пугало людей обыденных“.

Мы хотели-бы побольше поговорить об этом знаменитом человеке, но в галлерее нашей такое множество статуй, что не можем мы подле каждой из них останавливаться настолько, насколько мы желали-бы этого. Из предъидущаго видно, что Бруно питомец итальянской школы: он разделяет пифагорейский догмат о видоизменении всего существующего, о переселении душ из одного тела в другое и является предтечею Лейбница в том смысле, что считает началом и основою всего монаду — бытие духовное, составляющее сущность каждой твари и непрестанно восходящее по ряду тел до вершины предназначения живых существ.

Интерес, возбуждаемый именем Бруно еще усилится, когда взглянем на него не только как на последняго и знаменитейшаго питомца Флорентийской Академии, учрежденной Медичисами в честь Платона, но и как на доблестнешаго и своеобразнейшаго представителя многочисленной группы мыслителей и писателей с независимыми убеждениями. „Кажется, говорить Бартольмес, — что летописи новейших времен не представляют ни страны, ни эпохи более обильных великими людьми и учеными обществами, как Италия шестнадцатаго столетия. Гордый изгнанник ноланский стоит во главе этих благородных людей. Ученик Пифагора и Парменида, последователь Платона и неоплатоников, апологист Коперника, Бруно был предтечею людей, которые в новейшее время боролись и страдали во имя свободы мысли и просвещения. Симпатия, возбуждаемая его личностью, кроткою и проницательною, смиренною и глубокомысленною, еще усиливается при мысли о постигшей его участи“.

Действительно, тяжко становится на душе, когда видишь, что из-за убеждений, стоящих вне всяких мирских дрязгов, вне политических вопросов, вне материальнаго и нравственнаго благостояния людей, что из-за мнений чисто-метафизических и, во всяком случае, глубоко-религиозных, этому мужественному и правдивому человеку пришлось сделать выбор между костром и отречением от своих идей! И он предпочел смерть притворству! Как прискорбно это и как достойно удивления мужество такого мученика! В план настоящих изследований не может входить описание недостойнаго суда над Бруно, но не можем воздержаться, чтоб не привести здесь одно место из письма очевидца (Каспара Шоппе) о смерти нашего высокаго мыслителя.

„9-го Февраля, в дворце великаго инквизитора, в присутствии высокоименитых кардиналов священной курии, богословов-советников и мирских властей, Бруно был введен в залу Инквизации, где и выслушал на коленях приговор суда. В приговоре упоминалось о жизни Бруно, о его занятиях и мнениях, о рвении, выказанном инквизиторами для его обращения, об их братских увещаниях и о закоснелом нечестии Бруно. Затем он был лишен сана своего, отлучен от Церкви и передан мирским властям с просьбою, чтобы его подвергли милосердному наказанию, не сопряженному с пролитием крови. На все это Бруно ответил угрозою: „Очень может быть, что в настоящую минуту приговор ваш смущает вас больше, чем меня! Тогда стража губернаторская увела его в тюрьму, где еще раз попытались — тщетно, впрочем — чтобы он отрекся от своих заблуждений. Сегодня (17 февраля 1600 г.) его взвели на костер... Несчастный умер среди пламени; полагаю, что он разскажешь в других, вымышленных им, мирах, как Римляне вознаграждают нечестивцев и хулителей. Таким-то образом, друг мой, поступают у нас в отношении подобнаго рода людей или, скорее, извергов рода человеческаго.“

Так кончил жизнь автор книги О безконечности миров!

Если этот пример показывает, что тогда уже существовали знаменитые защитники истины, то следующим примером доказывается существование во всех слоях современнаго общества упорных и ослепленных поборников древней системы.

Такова уж судьба всех истин: при появлении своем в истории человеческой мысли, оне наталкиваются на противоречия и против них вооружаются, прежде чем оне настолько окрепнут, чтобы выдерживать борьбу и выходить из нея победительницами. На заре нашего учения, с первых-же дней существования опытной философии, редкие и благородные умы, при помощи первых оптических инструментов старались утвердить наше учение; но в то-же время были уже люди, оспаривавшие самыя законныя приобретения науки в области познаний.

В таком, очень незавидном свете представляется нам заносчивый Юлий Цезарь Ла-Галла в произведении своем *), посвященном пресветлейшему и достопочтеннейшему кардиналу Алоизию Капонио, недавно возведенному папою Павлом V в сан сенатора. Автор — непоколебимый перипатетик, наперекор всем и каждому отстаивающий вековечную философию Аристотеля. Некоторые из знаменитых людей, говорит он, допускали существование многих миров: Орфей, Фалес, Филолай, Демокрит, Гераклит, Анаксагор и Плутарх. Галилей доказал нам, что Луна подобна обитаемой нами Земле, чтó воспето уже древним Орфеем в следующих стихах:
Melitus est aliam Terram infinitam, quam lampadem
Immortales vocant, Terreni vero Lunam,
Quae multos montes habet, multas urbes, multas domus.

*) De Phaenomenis in orbe Luni, novi telescopii usu a Galileo phisica disputatio.

Многие из древних писателей придерживались такого-же мнения и в числе наших современников — кардинал де-Куза, Николай Коперник и другие. Но если столь явное заблуждение было разделяемо (притворно, быть может) людьми известными, то это не составляет еще достаточной причины, чтобы в наш просвещенный век мы отвергали свидетельство чувств и предавались нелепым мечтам.

Демокрит утверждает существование многих миров, подобных нашему и тоже обитаемых. Его школа и другия, возникшия позже, учили, что вследствие безчисленнаго множества атомов и сил природы, за пределами нашего земнаго шара существуют другие, подобныя же ему миры; что в безпредельном пространстве достаточно места для миров этих, что пространство пусто и предназначено для последней цели, что ничто не препятствует допущению идеи многих миров; что Луна, наконец, есть один из таких миров — так как телескопом обнаружено на ней присутствие полей. Подобнаго рода безсмысленныя положения я опровергну при помощи несомненных доводов. (Посмотрим!) Если вы скажете, что пространство ничем не наполнено, то я отвечу, что решительно я не понимаю вас, так как пустота не есть пространство. Если вы говорите, что пространство безконечно, значит вы не понимаете значения ваших слов, ибо прилагательным качественным нельзя определить нечто несуществующее. Напрасно стали-бы вы доказывать, что пространство имеет три протяжения и что три линии, пересекающияся в одной точке, могут быть мысленно продолжены до безконечности. Если пространство имеет три протяжения: высоту, ширину и длину — значит, оно есть тело, но в таком случае, пространство не пусто; если вы станете утверждать, что оно не есть тело, то, по моему мнению, оно не может иметь и трех протяжений; если вы допускаете, что пространство есть тело, то я неопровержимо докажу, что Земля, будучи тяжелейшим из тел, необходимо должна находиться в средоточии пространства, средоточии, к которому тяготеют все тяжелыя тела и что в пространстве нигде не могут существовать другия Земли. Не вздумаете-ли вы выпутаться из затруднительнаго положения сказав, что пространство не есть ни материя, ни пустота? Признаюсь, не понимаю я такого рода нейтральность. С другой стороны, если вы допускаете безконечность вещества, то я скажу, что это положительно невозможно; если вещество безконечно, то не существует ни пустоты, ни конечнаго, ни безконечнаго, ибо в таком случае вещество вполне наполняло-бы собою пространство“. Чрезвычайно остроумное доказательство, после котораго и желать ничего не остается.

Наш автор чрезвычайно привержен к силлогизму. „Или пустота объемлет материю, говорить он, — в таком случае материя не безконечна; или материя наполняет пустоту, следовательно пустота тоже не безконечна. Выпутайтесь из этого: как то, так и другое невозможно. Можно сказать, что материя делима, следовательно она не безконечна. Впрочем, все эти пререкания вполне безполезны, да и лучше не возбуждать их. Измышляя другие миры, вы, повидимому, сомневаетесь в совершенстве нашего мира, деле рук Божиих и становитесь дерзновенным, чтоб не сказать нечестивым, так как выходите вы из пределов, в которые Бог заключил нас. Поэтому недавно Елизавета, королева английская, назвала Джордано Бруно . Нетрудно также доказать, что подобно тому, как нет другаго Бога, другой первичной причины, так точно нет и другаго мира.“

Вот еще и другие, не менее неопровержимые аргументы: ,,Вcе тела стремятся к центру мира, т. е. к центру Земли. Но допуская сущеcтвование другаго мира, вы тем самим чрезвычайно затрудняете естественное движение тел. Где находится этот новый мир? К какой точке он тяготеет? Если он находится в центре, значит Земля — вне центра; но ведь это нелепо! Не оставить-ли Землю в центре? В таком случае мир не будет в средоточии вселенной. Вот в какое затруднительное положение ставите вы природу! А то-ли будет еще, если вместо двух миров, вы измыслите множество, бесконечное множество миров! Впрочем, вот превосходный аргумент, который тотчас-же поставить вас втупик и который принадлежит перу самого св. Фомы. Воображаемые миры ваши или равны, или неравны нашему по совершенству. Если они равны ему, то они излишни; если они стоят ниже его — значит, они несовершенны; если они совершеннее его, то наш мир является несовершенным. Но как Бог не создал ничего без причины, ничего несовершеннаго, следовательно и проч.“

Действительно, многие богословы полагают, что Бог мог-бы создать множество миров, если-бы на то была его воля, так как в его власти сотворить новую материю. Но Он не сделал этого и никогда не сделает. Существование одного только мира доказывается св. Писанием; в первой главе евангелиста Иоанна сказано: Et Mundus per ipsum factus est: Mundus, а не Mundi. (Один только Творец, одно Провидение). Но как единый мир в такой-же мере может заключать в себе все совершенство божественнаго действия, как и многие миры, то многие миры были-бы после этого вполне безполезны.

Ла-Галла утверждает, с другой стороны, что не существует другаго мира, на столько подобнаго нашему миру, чтобы подкрепить учение наше; даже свет Луны принадлежит собственно ей, а не Солнцу, как вообще думают.

Софиста этого не щадили, впрочем, те из современников, которые защищали новое учение. Цезарь Ла-Галла, говорит автор „Луннаго Мира“, опровергает все наши доводы и доходит даже до утверждения, будто Галилей и Кеплер насмехались над нами в сочинениях своих и ручается, что они даже не думали о других мирах. Но прочтите сказанное Кеплером в предисловии к пятой книге его „Epitоmе“, посмотрите, чтó говорит Кампанелла о Галилее и его страданиях и скажите, понимает-ли Ла-Галла, что он говорит? Разве не утверждал он, будто гипотеза об эксцентриках и эпициклах была отвергнута потому только, что не нашлось достаточно глупаго математика, чтобы защищать ее? Однакож история говорит противное. Поэтому я полагаю, что положения его не столько-же основательны в первом случае, как и во втором и что на столько-же он прав, утверждая, будто Луна блестит не отраженным светом.

Кто хотел-бы
Copyright MyCorp © 2020Бесплатный хостинг uCoz